войти

«Таблетка от лени 05 Кто стремится и Кто ленится»

Что хочет чего-то?

00:02: Штольц из "Обломова".

Наш собственный "Обломов".

Внутренний критик - находит недостатки во всём.

00:30: Разговор Пенкина с Обломовым-скептиком.

 ­­­­_____

музыка:

00:41: Zoot Sims - Trav'lin' Light.

Расшифровки передач

Расшифровка — это текстовая версия передачи.

Вы можете оказать неоценимую помощь программе «Серебряные нити», если сделаете расшифровку этой и других передач. Расшифровки позволяют другим людям быстро знакомиться с передачами, находить передачи через поисковые системы, а также становятся основой для книг, выпускаемых автором передач.

Чтобы сделать новую расшифровку, нужно:

  • зарегистрироваться на форуме «Серебряные нити».
    (для регистрации пройдите по ссылке:
    http://www.serebniti.ru/forum/ucp.php?mode=register)
  • используя логин и пароль форума, войти здесь под ними
    (для этого нажмите на значок «ключик» (значок логина) в правом верхнем углу сайта).

Теперь Вы можете создавать новые расшифровки и редактировать уже написанные!
(для этого пользуйтесь значками (создание текста и редактирование текста), находящимися справа от каждой аудиозаписи)

. Если за прошедшие дни вы хоть немножко освоились с главными принципами, единственным упражнением, которое я адресовал ленивым людям в прошлом спектакле нашего «Театра Фантазий», то вы уже смогли понять, что что-то в вас стремится к активности. Что-то внутри стремится проявить себя. Добиться чего-то, что-то сделать. И только вот непонятно что и непонятно зачем, и непонятно, с чего начать, как будто два начала внутри вас самого не то, чтобы борються, они как будто тянут в разные стороны ту самую вашу активность. Они как будто хотят идти в разных направлениях, левая нога – в одну, левая – в другую. Вот это и есть то, что психологи называют внутренним конфликтом. Это не драка и не ссора, это, скорее, такое дружелюбное противоречие. Ну, как у Обломова со Штольцем.

Какая-то сторона внутри нас самих хочет, наконец, позвонить родственнику, разослать резюме, убраться на кухне, оплатить счета, но другая наша сторона хочет не отрываться от телевизора, пить пиво или, несмотря на избыточный вес, слопать чизкейк с шоколадной крошкой так, чтобы треск стоял. Хотя другая в общем давно собиралась худеть и не только худеть. Есть сторона, которая хочет сесть на диету, точнее, понимает, что это нужно. Эта сторона, которая хочет дисциплины, которая хочет себя дисциплинировать, помните? мы говорили о том, что, пожалуй, это самое лучшее слово. И есть сторона, которая хочет делать все, что хочется, и не понимает, зачем эта дисциплина нужна.

У стороны, которая стремится к диете, есть идеал. И в великом романе Гончарова этот идеал носит имя Штольц. Вот как характеризует его Гончаров, послушайте внимательно, и вы поймете, насколько этот идеал современен, актуален и по-прежнему мучительно недоступен.

«Штольц ровесник Обломову: и ему уже за тридцать лет. Он служил, вышел в отставку, занялся своими делами и в самом деле нажил дом и деньги. Он участвует в какой-то компании, отправляющей товары за границу.
Он беспрестанно в движении: понадобится обществу послать в Бельгию или Англию агента — посылают его; нужно написать какой-нибудь проект или приспособить новую идею к делу — выбирают его. Между тем он ездит и в свет и читает: когда он успевает — бог весть.
Он весь составлен из костей, мускулов и нервов, как кровная английская лошадь. Он худощав; щек у него почти вовсе нет, то есть есть кость да мускул, но ни признака жирной округлости; цвет лица ровный, смугловатый и никакого румянца; глаза хотя немного зеленоватые, но выразительные.
Движений лишних у него не было. Если он сидел, то сидел покойно, если же действовал, то употреблял столько мимики, сколько было нужно.
Как в организме нет у него ничего лишнего, так и в нравственных отправлениях своей жизни он искал равновесия практических сторон с тонкими потребностями духа. Две стороны шли параллельно, перекрещиваясь и перевиваясь на пути, но никогда не запутываясь в тяжелые, неразрешаемые узлы.
Он шел твердо, бодро; жил по бюджету, стараясь тратить каждый день, как каждый рубль, с ежеминутным, никогда не дремлющим контролем издержанного времени, труда, сил души и сердца.
Кажется, и печалями и радостями он управлял, как движением рук, как шагами ног или как обращался с дурной и хорошей погодой.
Он распускал зонтик, пока шел дождь, то есть страдал, пока длилась скорбь, да и страдал без робкой покорности, а больше с досадой, с гордостью, и переносил терпеливо только потому, что причину всякого страдания приписывал самому себе, а не вешал, как кафтан, на чужой гвоздь.
И радостью наслаждался, как сорванным по дороге цветком, пока он не увял в руках, не допивая чаши никогда до той капельки горечи, которая лежит в конце всякого наслаждения.
Простой, то есть прямой, настоящий взгляд на жизнь — вот что было его постоянною задачею, и, добираясь постепенно до ее решения, он понимал всю трудность ее и был внутренне горд и счастлив всякий раз, когда ему случалось заметить кривизну на своем пути и сделать прямой шаг.
«Мудрено и трудно жить просто!» — говорил он часто себе и торопливыми взглядами смотрел, где криво, где косо, где нить шнурка жизни начинает завертываться в неправильный, сложный узел.
Больше всего он боялся воображения, этого двуличного спутника, с дружеским на одной и вражеским на другой стороне лицом, друга — чем меньше веришь ему, и врага — когда уснешь доверчиво под его сладкий шепот.
Он боялся всякой мечты, или если входил в ее область, то входил, как входят в грот с надписью: ma solitude, mon hermitage, mon repos, зная час и минуту, когда выйдешь оттуда.
Мечте, загадочному, таинственному не было места в его душе. То, что не подвергалось анализу опыта, практической истины, было в глазах его оптический обман, то или другое отражение лучей и красок на сетке органа зрения или же, наконец, факт, до которого еще не дошла очередь опыта.
У него не было и того дилетантизма, который любит порыскать в области чудесного или подонкихотствовать в поле догадок и открытий за тысячу лет вперед. Он упрямо останавливался у порога тайны, не обнаруживая ни веры ребенка, ни сомнения фата, а ожидал появления закона, а с ним и ключа к ней.
Так же тонко и осторожно, как за воображением, следил он за сердцем. Здесь, часто оступаясь, он должен был сознаваться, что сфера сердечных отравлений была еще terra incognita.
Он горячо благодарил судьбу, если в этой неведомой области удавалось ему заблаговременно различить нарумяненную ложь от бледной истины; уже не сетовал, когда от искусно прикрытого цветами обмана он оступался, а не падал, если только лихорадочно и усиленно билось сердце, и рад-радехонек был, если не обливалось оно кровью, если не выступал холодный пот на лбу и потом не ложилась надолго длинная тень на его жизнь.
Он считал себя счастливым уже и тем, что мог держаться на одной высоте и, скача на коньке чувства, не проскакать тонкой черты, отделяющей мир чувства от мира лжи и сентиментальности, мир истины от мира, смешного, или, скача обратно, не заскакать на песчаную, сухую почву жесткости, умничанья, недоверия, мелочи, оскопления сердца.
Он и среди увлечения чувствовал землю под ногой и довольно силы в себе, чтоб в случае крайности рвануться и быть свободным. Он не ослеплялся красотой и потому не забывал, не унижал достоинства мужчины, не был рабом, «не лежал у ног» красавиц, хотя не испытывал огненных радостей.
У него не было идолов, зато он сохранил силу души, крепость тела, зато он был целомудренно-горд; от него веяло какою-то свежестью и силой, перед которой невольно смущались и незастенчивые женщины.
Он знал цену этим редким и дорогим свойствам и так скупо тратил их, что его звали эгоистом, бесчувственным. Удержанность его от порывов, уменье не выйти из границ естественного, свободного состояния духа клеймили укором и тут же оправдывали, иногда с завистью и удивлением, другого, который со всего размаха летел в болото и разбивал свое и чужое существование.
— Страсти, страсти все оправдывают, — говорили вокруг него, — а вы в своем эгоизме бережете только себя: посмотрим, для кого.
— Для кого-нибудь да берегу, — говорил он задумчиво, как будто глядя вдаль, и продолжал не верить в поэзию страстей, не восхищался их бурными проявлениями и разрушительными следами, а все хотел видеть идеал бытия и стремлений человека в строгом понимании и отправлении жизни.
И чем больше оспаривали его, тем глубже «коснел» он в своем упрямстве, впадал даже, по крайней мере в спорах, в пуританский фанатизм. Он говорил, что «нормальное назначение человека — прожить четыре времени года, то есть четыре возраста, без скачков и донести сосуд жизни до последнего дня, не пролив ни одной капли напрасно, и что ровное и медленное горение огня лучше бурных пожаров, какая бы поэзия ни пылала в них». В заключение прибавлял, что он «был бы счастлив, если б удалось ему на себе оправдать свое убеждение, но что достичь этого он не надеется, потому что это очень трудно».
А сам все шел да шел упрямо по избранной дороге. Не видали, чтоб он задумывался над чем-нибудь болезненно и мучительно; по-видимому, его не пожирали угрызения утомленного сердца; не болел он душой, не терялся никогда в сложных, трудных или новых обстоятельствах, а подходил к ним, как к бывшим знакомым, как будто он жил вторично, проходил знакомые места.
Что ни встречалось, он сейчас употреблял тот прием, какой был нужен для этого явления, как ключница сразу выберет из кучи висящих на поясе ключей тот именно, который нужен для той или другой двери.
Выше всего он ставил настойчивость в достижении целей: это было признаком характера в его глазах, и людям с этой настойчивостью он никогда не отказывал в уважении, как бы ни были неважны их цели.
— Это люди! — говорил он.
Нужно ли прибавлять, что сам он шел к своей цели, отважно шагая через все преграды, и разве только тогда отказывался от задачи, когда на пути его возникала стена или отверзалась непроходимая бездна.
Но он не способен был вооружиться той отвагой, которая, закрыв глаза, скакнет через бездну или бросится на стену на авось. Он измерит бездну или стену, и если нет верного средства одолеть, он отойдет, что бы там про него ни говорили.
Чтоб сложиться такому характеру, может быть нужны были и такие смешанные элементы, из каких сложился Штольц. Деятели издавна отливались у нас в пять, шесть стереотипных форм, лениво, вполглаза глядя вокруг, прикладывали руку к общественной машине и с дремотой двигали ее по обычной колее, ставя ногу в оставленный предшественником след. Но вот глаза очнулись от дремоты, послышались бойкие широкие шаги, живые голоса... Сколько Штольцев должно явиться под русскими именами!».


Штольц, как вы знаете со школы, по происхождению немец. Немец – в русском языке это слово когда-то означало «немой». Оно означало любого иностранца, иностранца с которым нельзя было говорить на родном языке. Немец когда-то звучало как «чужак», иногда и до сих пор так звучит, между прочим. Я хочу сказать, что как-то так получилось, что Штольц остался недостижимой русской мечтой. Наверное, он поэтому немец, а не Иванов, например, или не Сидоров. Но ведь действительно, мне просто хочется подчеркнуть эти великие слова Гончарова - ну сколько же Штольцев должно явиться под русскими именами, чтобы что-нибудь изменилось в нашей родной отчизне? И цель, и смысл всего существования проекта «Серебряные нити» - и радиотеатра фантазий, и этой таблетки заключается в том, чтобы как можно больше людей – как можно больше – ну, хотя бы один, ну еще один Штольц появится, и наш проект существовал не зря. Правда ведь?

И поэтому мы и пробуем обсудить, что же надо, чтобы все-таки в жизни, в активности стать Штольцем. Обратите внимание, они ни в коем случае не враги. И Штольц по-своему романтик, они близкие друзья, их связывают детство и школа, у Обломова была очень добрая семья, которая жирно, как пишет Гончаров, ласкала худенького немецкого мальчика. Представляете, как здорово? Жирно ласкала – одна из причин русской лени. В конце концов, Обломов вовсе не враг, он же, в сущности, тоже по-своему светлое начало, это начало исполнено искренней симпатии ко всему, что в жизни хорошо, все что в жизни хорошее, настоящее, доброе, романтичное, христианское. Одно лишь останавливает Обломова – его невозможность стать Штольцем. Штольц рядом, вот он сидит. Чувствуете, да? А стать им нельзя. Помните, наверно, слова Гончарова:

«Андрей часто, отрываясь от дел или из светской толпы, с вечера, с бала ехал посидеть на широком диване Обломова и в ленивой беседе отвести и успокоить встревоженную или усталую душу и всегда испытывал то успокоительное чувство, какое испытывает человек, приходя из великолепных зал под собственный скромный кров или возвратясь от красот южной природы в березовую рощу, где гулял еще ребенком».

Я хочу сказать – смотрите – только Штольц вместе с Обломовым являются нормальными людьми. Нельзя отодрать одно от другого. Это, возможно, наша главная беда, мы все время стекаемся в крайности. Ну, если уж Штольц, то Штольц до конца, и в Обломовку ни за что не поеду! Если уж Обломов, то делать ничего не буду, никогда и ни за что! Вот ведь что нас губит. Не Обломов и уж тем более не Штольц. А впрочем, простите мне очередное лирическое отступление. Давайте перейдем к чисто практической части и познакомимся со своей ленью, со своим внутренним Обломовым, не с гончаровским, с кем-то неуловимо похожим на него, со своим собственным. Со своим началом, препятствующим вашей самодисциплине, усилию, направленному на организацию себя.

Однако, не стоит думать, что ваш внутренний Обломов – ваш враг. Он не враг Штольцу. Обломов, на самом деле, это ваше творческая, креативная, трепетная, детская сторона, на самом деле, это ваш внутренний ребенок. Поэтому драться со Штольцем мы не будем – нет. Мы попробуем взять его в партнеры. Пойти вместе, спорить с ним, как это делал Штольц, когда приезжал в Обломовку и садился в уютный диван.

Итак, наверное, стоит понять, чего внутри нас со своего дивана обычно говорит наш внутренний Обломов. Это он говорит: «Все вокруг какое-то серое. Все рутина. Мне скучно. Вокруг столько запутанного, неприятного, что продраться сквозь это и достичь какого-то смысла практически невозможно. На свете счастья нет. Свобода недостижима. Я боюсь ответственности. На свете нет ничего, за что бы стоило отвечать и расплачиваться своим свободным временем. Работать стоит только ради того, чтобы хорошо отдохнуть. Зачем давить на самого себя? Не хочется, ну и не хочется». Есть потайная, а у литературного Обломова Гончарова – явная мысль. Она звучит примерно так. «Ишь вы какие! Нет на свете человека, который имеет право указывать, что мне нужно делать. Че хочу, то и делаю. Че хочу, то и ворочу. Да кто вы все такие, чтобы мне указывать?».

Как это назвать? Внутренним бунтарством или внутренним саботажем? Надо просто учиться понимать, что, собственно говоря, именно ваш внутренний Обломов – это то начало, которое постоянно пытается не дать вам ничего сделать, находя для этого самые разные поводы. Можно сказать и по-другому. Ваш внутренний Обломов – это то начало, которое заставляет протестовать против любого слова «надо». Вот ровно то, что делать нужно, именно это делать и не хочется. Как только звучит слово «мне надо», «я должен», не говоря уже о том, когда это говорит кто-то со стороны, например, какой-нибудь Штольц, как все моментально внутри начинает протестовать. Вот эти формы протеста, способы сопротивления – внутреннего, неплохого, мечтательного, доброго начала по имени Обломов мы с вами и попробуем разобрать.

Итак, у нас есть некая часть, которую зовут Обломов, которая не хочет никакой дисциплины. Это не амбициозная часть нашей личности. Это та самая часть личности, которой в общем-то вполне достаточно того, что она имеет. Это она произносит фразу: «Так ли много человеку нужно?». Мы с вами не можем позволить внутреннему Обломову окончательно заблокировать наши попытки обнаружить в себе внутреннего Штольца. Обломов – это ваша часть, ваш близкий друг, и поэтому он знает все слабости, все страхи, всю неуверенность в себе, которые есть у будущего Штольца. Более того, он знает, каким образом лучше всего использовать эти слабости или страхи против вас, то есть, чтобы избежать вашего следования за нашей программой. Ведь мы хотим, чтобы в России стало больше Штольцев.

Хитрый маленький Обломов внутри вас пытается использовать каждый возможный метод манипуляции, чтобы удержать вас от следования за нашей программой. Почему? Обломов знает, что как только вы научитесь самодисциплине, вы станете хозяином самому себе, а это значит, просто перестанете слепо повиноваться собственной лени. Вы больше не будете рабом тех самых черт, которые удерживают вас от исполнения ваших идей и желаний. Слушая наши передачи, будьте уверены: Обломов будет по-детски, но очень эффективно сопротивляться нашему сотрудничеству. Ведь все дети прекрасно умеют манипулировать своими родителями. Это значит, что талант Обломова заложен в каждом из нас с самого раннего детства. Конечно, этот талант и Обломов лежат где-то на подсознательном уровне. Но подсознательное – это не бессознательное.

И главный способ победить своего Обломова – это научиться его тактикам и стратегиям, осознать их. На самом деле, сам Обломов и в романе Гончарова, и у нас внутри тоже состоит из нескольких внутренних начал. Для того, чтобы их опознать, давайте их назовем. Назовем мы их психологическими терминами, то есть, теми именами, которые стали для нас вполне привычными.

Первая из таких личностей – это внутренний критик. Каждый человек склонен задавать себе вопросы о качестве всего того, что его окружает. И так как жизнь в целом вовсе не курорт, настоящий внутренний критик может найти недостатки абсолютно во всем, в любых наших поступках и в любых наших начинаниях. Стоит только найти этот недостаток, как они в нашем воображении начинают расти, расти, пока не закрывают все остальное. Любую способность действовать. Поскольку наш внутренний критик – просто гений в том, чтобы назвать, по какой конкретно причине ни один наш определенный план, ни одна идея, ни одно решение никогда в жизни не сработают.

Внутреннему критику в этом деле, конечно, помогают критики внешние – друзья, пессимистичные родители, сослуживцы-неудачники, которые просто наслаждаются тем, что находят изъяны в каждом из людей, о которых судачат. Нужно научиться и потратить ближайшую неделю на то, чтобы научиться слушать шепот внутреннего критика. Вот сейчас он говорит: «Какая же все-таки чушь эта передача. Я все и сам знаю. Нельзя по радиопередачам научиться дисциплине. Какое отношение к практической деятельности имеет вся эта ваша психология? Почему бы ничего не слушать до тех пор, пока не заиграет музыка? И вообще, вся эта ваша самопомощь – это такая хреновина, дайте таблетку». Просто не могу удержаться.

Давайте послушаем еще кусочек из романа Гончарова, и тогда будет очень легко узнать в нем самого себя и вам, потому что Гончаров, как не смог описать ни один современный блестящий психолог, описал, как работает этот внутренний лживый критик и как его ловить.

«Обломов философствовал и не заметил, что у постели его стоял очень худощавый, черненький господин, заросший весь бакенбардами, усами и эспаньолкой. Он был одет с умышленной небрежностью.
— Здравствуйте, Илья Ильич.
— Здравствуйте, Пенкин; не подходите, не подходите: вы с холода! — говорил Обломов.
— Ах вы, чудак! — сказал тот. — Все такой же неисправимый, беззаботный ленивец!
— Да, беззаботный! — сказал Обломов. — Вот я вам сейчас покажу письмо от старосты: ломаешь, ломаешь голову, а вы говорите: беззаботный! Откуда вы?
— Из книжной лавки: ходил узнать, не вышли ли журналы. Читали мою статью?
— Нет.
— Я вам пришлю, прочтите.
— О чем? — спросил сквозь сильную зевоту Обломов.
— О торговле, об эмансипации женщин, о прекрасных апрельских днях, какие выпали нам на долю, и о вновь изобретенном составе против пожаров. Как это вы не читаете? Ведь тут наша вседневная жизнь. А пуще всего я ратую за реальное направление в литературе.
— Много у вас дела? — спросил Обломов.
— Да, довольно. Две статьи в газету каждую неделю, потом разборы беллетристов пишу, да вот написал рассказ...
— О чем?
— О том, как в одном городе городничий бьет мещан по зубам...
— Да, это в самом деле реальное направление, — сказал Обломов.
— Не правда ли? — подтвердил обрадованный литератор. — Я провожу вот какую мысль и знаю, что она новая и смелая. Один проезжий был свидетелем этих побоев и при свидании с губернатором пожаловался ему. Тот приказал чиновнику, ехавшему туда на следствие, мимоходом удостовериться в этом и вообще собрать сведения о личности и поведении городничего. Чиновник созвал мещан, будто расспросить о торговле, а между тем давай разведывать и об этом. Что ж мещане? Кланяются да смеются и городничего превозносят похвалами. Чиновник стал узнавать стороной, и ему сказали, что мещане — мошенники страшные, торгуют гнилью, обвешивают, обмеривают даже казну, все безнравственны, так что побои эти — праведная кара...
— Стало быть, побои городничего выступают в повести, как fatum 8 древних трагиков? — сказал Обломов.
— Именно, — подхватил Пенкин. — У вас много такта, Илья Ильич, вам бы писать! А между тем мне удалось показать и самоуправство городничего и развращение нравов в простонародье; дурную организацию действий подчиненных чиновников и необходимость строгих, но законных мер... Не правда ли, эта мысль... довольно новая?
— Да, в особенности для меня, — сказал Обломов, — я так мало читаю...
— В самом деле, не видать книг у вас! — сказал Пенкин. — Но, умоляю вас, прочтите одну вещь; готовится великолепная, можно сказать, поэма: «Любовь взяточника к падшей женщине». Я не могу вам сказать, кто автор: это еще секрет.
— Что ж там такое?
— Обнаружен весь механизм нашего общественного движения, и все в поэтических красках. Все пружины тронуты; все ступени общественной лестницы перебраны. Сюда, как на суд, созваны автором и слабый, но порочный вельможа и целый рой обманывающих его взяточников; и все разряды падших женщин разобраны... француженки, немки, чухонки, и всё, всё... с поразительной, животрепещущей верностью... Я слышал отрывки — автор велик! В нем слышится то Дант, то Шекспир...
— Вон куда хватили! — в изумлении сказал Обломов привстав.
Пенкин вдруг смолк, видя, что действительно он далеко хватил.
— Вот вы прочтите, увидите сами, — добавил он уже без азарта.
— Нет, Пенкин, я не стану читать.
— Отчего ж? Это делает шум, об этом говорят...
— Да пускай их! Некоторым ведь больше нечего и делать, как только говорить. Есть такое призвание.
— Да хоть из любопытства прочтите.
— Чего я там не видал? — говорил Обломов. — Зачем это они пишут: только себя тешат...
— Как себя: верность-то, верность какая! До смеха похоже. Точно живые портреты. Как кого возьмут, купца ли, чиновника, офицера, будочника, — точно живьем отпечатают.
— Из чего же они бьются: из потехи, что ли, что вот кого-де не возьмем, а верно и выйдет? А жизни-то и нет ни в чем: нет понимания ее и сочувствия, нет того, что там у вас называется гуманитетом. Одно самолюбие только. Изображают-то они воров, падших женщин, точно ловят их на улице да отводят в тюрьму. В их рассказе слышны не «невидимые слезы», а один только видимый, грубый смех, злость...
— Что ж еще нужно? И прекрасно, вы сами высказались: это кипучая злость — желчное гонение на порок, смех презрения над падшим человеком... тут все!
— Нет, не все! — вдруг воспламенившись, сказал Обломов. — Изобрази вора, падшую женщину, надутого глупца, да и человека тут же не забудь. Где же человечность-то? Вы одной головой хотите писать! — почти шипел Обломов. — Вы думаете, что для мысли не надо сердца? Нет, она оплодотворяется любовью. Протяните руку падшему человеку, чтоб поднять его, или горько плачьте над ним, если он гибнет, а не глумитесь. Любите его, помните в нем самого себя и обращайтесь с ним, как с собой, — тогда я стану вас читать и склоню перед вами голову... — сказал он, улегшись опять покойно на диване. — Изображают они вора, падшую женщину, — говорил он, — а человека-то забывают или не умеют изобразить. Какое же тут искусство, какие поэтические краски нашли вы? Обличайте разврат, грязь, только, пожалуйста, без претензии на поэзию.
— Что же, природу прикажете изображать: розы, соловья или морозное утро, между тем как все кипит, движется вокруг? Нам нужна одна голая физиология общества; не до песен нам теперь...
— Человека, человека давайте мне! — говорил Обломов. — Любите его...
— Любить ростовщика, ханжу, ворующего или тупоумного чиновника — слышите? Что вы это? И видно, что вы не занимаетесь литературой! — горячился Пенкин. — Нет, их надо карать, извергнуть из гражданской среды, из общества...
— Извергнуть из гражданской среды! — вдруг заговорил вдохновенно Обломов, встав перед Пенкиным. — Это значит забыть, что в этом негодном сосуде присутствовало высшее начало; что он испорченный человек, но все человек же, то есть вы сами. Извергнуть! А как вы извергнете из круга человечества, из лона природы, из милосердия божия? — почти крикнул он с пылающими глазами.
— Вон куда хватили! — в свою очередь, с изумлением сказал Пенкин.
Обломов увидел, что и он далеко хватил. Он вдруг смолк, постоял с минуту, зевнул и медленно лег на диван.
Оба погрузились в молчание.
— Что ж вы читаете? — спросил Пенкин.
— Я... да все путешествия больше.
Опять молчание.
— Так прочтете поэму, когда выйдет? Я бы принес... — спросил Пенкин.
Обломов сделал отрицательный знак головой.
— Ну, я вам свой рассказ пришлю?
Обломов кивнул в знак согласия.
— Однако мне пора в типографию! — сказал Пенкин. — Я, знаете, зачем пришел к вам? Я хотел предложить вам ехать в Екатерингоф; у меня коляска. Мне завтра надо статью писать о гулянье: вместе бы наблюдать стали, чего бы не заметил я, вы бы сообщили мне; веселее бы было. Поедемте...
— Нет, нездоровится, — сказал Обломов, морщась и прикрываясь одеялом, — сырости боюсь, теперь еще не высохло. А вот вы бы сегодня обедать пришли: мы бы поговорили... У меня два несчастья...
— Нет, наша редакция вся у Сен-Жоржа сегодня, оттуда и поедем на гулянье. А ночью писать и чем свет в типографию отсылать. До свидания.
— До свиданья, Пенкин.
«Ночью писать, — думал Обломов, — когда же спать-то? А подь, тысяч пять в год заработает! Это хлеб! Да писать-то все, тратить мысль, душу свою на мелочи, менять убеждения, торговать умом и воображением, насиловать свою натуру, волноваться, кипеть, гореть, не знать покоя и все куда-то двигаться... И все писать, все писать, как колесо, как машина: пиши завтра, послезавтра; праздник придет, лето настанет — а он все пиши? Когда же остановиться и отдохнуть? Несчастный!»
Он повернул голову к столу, где все было гладко, и чернила засохли, и пера не видать, и радовался, что лежит он, беззаботен, как новорожденный младенец, что не разбрасывается, не продает ничего...».


Признаюсь, ваш покорный слуга вот уже два года не может заставить себя взяться за перо и все время находит сам себе оправдания. Поэтому эта борьба не только с вами, но и с самим собой. Я же понимаю: если я ничего не сделаю, то и продавать будет нечего. Что же будет тогда с моей любимой Обломовкой?.. Спокойной ночи.
 
17.12.2017 Выложен тренинг "Умение понимать другого человека", который ранее нигде не публиковался...
11.03.2017 Существенно улучшилось качество звучания в тренинге "Божественная комедия".
Те, кто скопировал и хранит этот тренинг у себя, - можете обновить свою копию...
25.01.2017 Полностью обновлён тренинг "Поваренная книга магии". Главное - теперь вы можете узнать, о чём он (появилось содержание) :)
14.01.2017 Впервые выложен "Разноцветный тренинг"!
27.10.2016 Большое пополнение бесед за 2007 год!
Добавилось более 100 передач, которые раньше не выкладывались.
А качество выложенных ранее передач за 2007 год заметно возросло.
01.06.2013

Большое пополнение бесед за период 20.02.2006 - 29.12.2006.

Из них 39 передач перезалиты с лучшим качеством, остальные 49 выложены впервые.

04.09.2011

Алексей Попов завершил работу над тренингом "Уроки с Катей -2 — Парижская история, или Языческие корни";
на данном сайте впервые выложена качественная аудиоверсия тренинга (в стереозвуке)

27.06.2011

запущена тестовая версия.

23.06.2011

старт проекта.